Близятся святки. А в сакральном календаре это не только время радости от прихода в наш мир Спасителя, но и время вифлеемского ужаса. По сей день мы помним зверства иудейского царя Ирода, погубившего 14 000 вифлеемских младенцев, в расчете на то, что среди них может оказаться посягнувший на его земное царство «конкурент».
В прежние времена ни одни святки не обходились без вертепного зрелища «Смерть царя Ирода». В наши дни это народное действо было восстановлено Андреем Котовым, руководителем всемирно известного ансамбля древнерусской духовной музыки «Сирин». Одно из таких представлений закрывало II Международный фестиваль в защиту жизни и семейных ценностей «ЗА ЖИЗНЬ–2011».
Уже после окончания фестиваля мы не могли упустить повод пообщаться со столь интересным художником и мыслителем, как Андрей Николаевич Котов, руководитель ансамбля «Сирин».
О.Ф.: Считаете ли вы себя традиционалистом?
А.К.: Кого мы можем назвать традиционалистом?
О.Ф.: Того, кто обратился к своей традиции, воскрешая родное вопреки текущей модернистической ситуации. Вопреки даже консервативным тенденциям, существующим иногда просто ради сохранения status quo.
А.К. Я считаю, что человек вообще ничего воскресить не может, человек способен только что-то создавать. Поскольку я человек искусства — я всю жизнь пою. Что такое традиция? Традиция для меня — это наиболее жизнеспособный метод. Традиция — это метод, который вбирает в себя жизнеспособные объекты, формы, идеи. Может быть, какое-то время я и был традиционалистом — в 80-е гг., в коллективе Покровского. Когда мы проходили через это, нам нужно было впитать в себя тот образ традиции, который нам достался. Мы ездили в экспедиции, и нам было необходимо стать частью культуры, после чего присвоить всё это себе и сказать: это мое. На самом деле, пока человек не говорит «это мое», он не способен ничего создать. Например, было время в фольклорном движении, когда люди всё копировали точно, вплоть до тембра, до ошибок. Это было очень мертво, это было скучно.
О.Ф.: Это как современная историческая реконструкция.
А.К.: Да… Кто-то на этом месте и завяз, но не многие. Как метод обучения — это очень хорошо. Учась копировать, учишься мастерству исполнения. Но только тогда ты сможешь спеть песню, когда она будет твоей личной. Когда ты будешь петь о чем-то своем. Я всегда пою о чем-то своем. Если бы меня 20 лет назад спросили, для чего я создал ансамбль «Сирин», я бы ответил, что для возрождения знаменного пения, русской культуры, духовного стиха и т.д. Если 20 лет назад я создавал коллектив для того, чтобы возродить эту музыку, то теперь могу сказать, что мы поем ее потому, что любим, и больше ни почему. Мы это любим и хотим, чтобы это полюбили другие. У меня глаза горят, когда мы поем знаменный распев. Потом начинаем работать, начинаем ругаться… Но без этой радости, которая возникает, вообще нельзя петь, потому что без любви всё мертвое… А знаменный распев, если его петь без любви, он мертвее мертвого. Нет украшения, есть только собственное присутствие, осмысленное, недвойственное. Современному человеку сложнее всего петь монодию, нет никакого ласкающего слух события. Вот как есть, так есть — слова молитвы так, чтобы они дошли. Сложно, действительно сложно.
О.Ф.: А как через вашу жизнь минимализм прошел?
А.К.: Он не прошел. :) Я расскажу специально для вас свою музыкальную биографию. У меня бабушка — деревенская песенница, хотя дома никогда этого не показывала. Моя семья приехала с Урала, и по воскресеньям, — я тогда был маленьким, — когда семья собиралась за общим столом, они пели на пять голосов. Для меня это было нормально — за столом поют. Мама у меня пела в опере и на эстраде, я знал с семи лет наизусть оперы «Евгений Онегин», «Пиковая дама», все песни Арно Бабаджаняна, все песни «Битлз», все песни начала 60-х гг. В 10 лет меня отдали в хор. Хор был очень хороший. Дальше я играл на домре, контрабасе, научился играть на балалайке, на гитаре. Потом я увлекся фольклором и уже через фольклор вторым эшелоном шел фолк-рок, классический хор, потом появился ансамбль «Сирин». И минимализм для меня совершенно естественен, как бы сам по себе. У каждой среды есть своя песня. Иногда муж с женой поют те песни, которые они любят петь вместе для себя. Пение — это мощнейший инструмент обмена своими подлинными чувствами. Наверно поэтому сегодня в городе люди так редко поют вместе. Люди боятся, что их раскроют. Человек закрыт. И даже в семье боятся. Дело не только в том, что боятся, а просто дети не приучены с детства петь. Многие люди говорят: «А я никогда в жизни не пел». К нам иногда взрослые люди приходят учиться петь. Они никогда в жизни не пели. И когда люди слышат свой собственный голос, они пугаются: «Меня узнали, я раскрылся!» Пение в семье начинается с пения в общине, в некоем круге с возможностью совместного пения. Это необходимо. И этим надо заниматься. Необходимо вместе петь. Сейчас семья в большом упадке, и возможно, эта деградация связана с утратой традиции совместного пения. Пение — это то, что связывает людей, раскрывает их по отношению друг к другу. Всегда пение было частью механизма освобождения человека, эмоций, обмена этими эмоциями. Ведь от того, что человек не может сдержать свои эмоции, он болеет. У человека всегда есть страх, что о нем узнают то, что он скрывает. Пение в семье — это очень важная вещь, но ее невозможно создать искусственно. Значит, нужно создавать естественным образом. Голоса надо освобождать. Народное пение — это пение людей, живущих в открытом пространстве. В пространстве деревни.
Беседу вел Олег ФОМИН-ШАХОВ
ВГ №8-9 (32-33), ноябрь-декабрь 2011 г. стр.12
Скачать этот номер можно здесь
